Некоммерческое партнерство содействия социально-экономическому развитию регионов
Специализируется на исследованиях в области политологии, макроэкономики, земельных отношений,
финансовой и региональной политики, инфраструктурного развития территорий, механизмов частно-государственного партнерства.


Новые имена

Версия для печати
Отправить ссылку
Глеб Мехед
Диалог православия и католичества в современном мире

Введение

Можно бесконечно спорить, дискутировать и рассуждать на тему взаимоотношений России и Запада. В последнее время появилась весьма любопытная и симптоматичная медийная тенденция различать Запад «старый» (прежде всего корневых членов Евросоюза) и «новый» (США сотоварищи). Такой подход не был характерен для пропаганды времен «холодной войны», в которой Запад едино понимался как буржуазный, натовский, без разделения на США и Европу.

Довольно ярко новая точка зрения обозначилась после событий в Южной Осетии в августе 2008 года. Если реакция США была в основном жесткая, негативная по отношению к действиям и позиции России, то европейская реакция была не столь однозначной. В «старых» европейцах боролись чувство неприязни к России, вспомнившей о своих «имперских амбициях», с подозрением к режиму Саакашвили, накаченному деньгами заокеанских партнеров. В российских СМИ очень популярной была тема компаративных обзоров прессы и телевидения США и Европы, с удовольствием отмечались даже самые небольшие и спорные заметки в европейской периодике, смаковались всевозможные казусы, как, например, с бесланской девочкой в студии FoxNews или жующим галстук в прямом эфире BBC Саакашвили.

Также, в контексте этой новой тенденции, очень любят говорить об энергетической зависимости Европы от России, причем говорят об этом в снисходительном тоне, мол, бедная Европа замерзнет без нашего газа, мы ее от холода и голода спасаем. В отличие от США, которые уже давно ищут альтернативу российскому газу и нефти, чтобы «отнять» Европу у России.

На самом деле, такая точка зрения — дифференциация позиций партнеров по НАТО — может быть вполне оправдана, учитывая наметившиеся сдвиги в европейской внешнеполитической позиции. Во-первых, становится все более явным раскол между ведущими государствами ЕС по вопросу о самостоятельности позиции Европы. А вопрос этот, действительно, актуален как никогда. Во-вторых, представляется совершенно неприемлемой позиция Европы по отношению к действиям США в Афганистане, Ираке, размещению элементов американской ПРО в Восточной Европе. Все это происходит либо при молчаливом согласии отдельных стран Европы, либо при полной их поддержки, однако полного согласия и понимания между членами ЕС нет.

С другой стороны — еще одна линия разлома — отношения с Россией, в связи с пресловутой энергозависимостью Европы. Российское направление постепенно выходит на важное место во внешней политике Европы, при этом позиции отдельных стран разнятся довольно заметно: если Великобритания, равно как и «молодая гвардия» в лице Польши и прибалтийских государств, в основном держится в фарватере политики США, то Германия и Италия, как «надежные партнеры» российских нефтегазовых компаний, предпочитают дружеский тон.

Тем не менее, все это лишь надводная, хотя и самая очевидная, часть российско-европейских отношений. Хоть это и банально писать, но рассматривать взаимоотношения двух цивилизационных организмов на геополитическом уровне стоит лишь с учетом той традиции своеобразного диалога, который сложился за тысячу лет соседства. Можно ли говорить о диалоге между Россией и Европой? Конечно, за тысячу лет нами накоплен огромный опыт общения с Европой. Во многом этот опыт обагрен кровью, вспомнить хотя бы польскую оккупацию, войны Наполеона или Гитлера. Конечно, война — не акт простого непонимания, это результат столкновения разнонаправленных геополитических векторов. Но большая часть отношений России и Европы пропитаны этим непониманием. Правда, на фоне такого непонимания, недопонимания и нежелания понять друг друга редко, но все таки пробиваются ростки понимания. Ведь какой диалог возможен без понимания?

Очевидно, что просто желания понять еще недостаточно, чтобы враз стали очевидными мотивы и цели «собеседника», а также совокупность условий, в которых он действует. Но желание понять — необходимое условие диалога, без него никакой диалог не состоится. О чем же ведут свой тысячелетний разговор Россия и Европа, иногда срывающийся на крик и ссору, иногда переходящий в едва слышный шепот, но никогда не умолкающий?

Думаю, многие согласятся, что своеобразной гуманитарной базой российско-европейских отношений была и, как ни парадоксально, остается сфера религиозного общения. Это до сих пор очень актуальный и даже больной вопрос, который по наследству достался культурам России и Европы. Почему культурам? Потому, что невзирая на ослабление накала религиозной жизни и секуляризацию, основные ценности и ориентиры как российской, так и европейских культур по-прежнему зафиксированы в религиозном сознании. На самом деле, плохо это или хорошо, но на теоретическом уровне вряд ли возможно обосновать абсолютность каких-либо норм и ценностей без апелляции к религии.

Современный мир уже не биполярен, как в пору противостояния СССР и США, и, на самом деле, уже не однополярен, как в 1990-е годы. По темпам экономического развития страны БРИК уже опережают США. Однако рост степени политической многополярности опережает рост экономический. В ближайшие двадцать лет, судя по всему, должны определиться региональные лидеры — страны, экономически и политически господствующие в своем геополитическом пространстве.

Россия является неотъемлемой частью европейско-христианской суперцивилизации, несмотря на все противоречия, существующие между Россией и Европой и внутри самой Европы. Очевидно, что степень антагонизма между христианским и мусульманским, христианским и азиатским миром повышается с каждым годом и тому есть объективные причины, хотя и тут не обходится без стараний внешнеполитического ведомства США. В таком контексте первоочередной стратегической задачей европейского континента и России становится сохранение Старого Света как единого геополитического пространства. Эта задача может быть решена только при условии достижения определенного взаимопонимания и уважения между Россией и Европой, при условии отказа от претензий на лидерство в регионе с обеих сторон, ведь — как уже указывалось выше — диалог возможен только между равными.

Одно из очевидных средств, исходя из вышеизложенных соображений, — углубление общения или даже (если предположить невозможное) воссоединение католической и православной христианских церквей. В последнее время все больше высказывается мнений на этот счет, что свидетельствует о возрастании интереса к этой теме. Но возникает вопрос: стоит ли саму возможность преодоления раскола между церквями рассматривать как одну из причин достижения консенсуса между Россией и Европой по основным стратегическим вопросам или следствием достижения этого консенсуса?

Ответ, как на этот вопрос, так и на другие, касающиеся взаимоотношений православия и католичества в современных условиях, не может быть простым и однозначным. Стоит также отметить, что проблема перспективы экуменического диалога приобретает в связи с кончиной патриарха Алексия II чрезвычайную актуальность, учитывая, что в РПЦ есть довольно влиятельная экуменическая партия.

********************

Сейчас стали довольно популярны идеи об общении Православной и Католической Церквей, о том, что объединение их вполне возможно, что для этого нужна только добрая воля глав Церквей. Особенно утвердились такие мнения в связи с деятельностью покойного папы Иоанна Павла II, который считал экуменизм одним из главных направлений своей деятельности.

Несомненно, на таком настрое папы сказалась атмосфера II Ватиканского собора, на официальном уровне открывшем путь к экуменизму для католиков. В таких документах как Orientale Lumen, Ut unum sint, Pro Russia и других, Иоанн Павел II призывал верующих уважать и исследовать духовные ценности православия. Также он ссылался на явление мученичества как на объединяющий опыт двух религиозных традиций. В трактате Ut unum sint («Да будет все едино») понтифик подчеркивал, что «за пределами католической общины нет церковной пустоты». Более того, Иоанн Павел II, осознавая неоднозначность деятельности института папства и католической церкви вообще, имея в виду, по всей видимости, религиозные войны, разграбление крестоносцами Византии, военные походы тевтонского ордена против Руси, польское нашествие XVII века и многое другое, в этом же документе умоляет «простить за то, в чем католики оказались виноваты перед другими христианами». Он же в 2001 году в Афинах публично покаялся за грехи, совершенные католиками «делом или попущением против своих православных братьев и сестер».

Но движение в сторону экуменизма не закончилось с кончиной Иоанна Павла II. Стремление встретиться с Патриархом Московским и Всея Руси не раз выражал и действующий папа Бенедикт XVI. Например, 23 июня 2007 года он встретился с предстоятелем Православной Церкви Кипра архиепископом Хризостомом и сообщил тому, что надеется на объединение католической и православной церквей. Хризостом даже выразил желание быть посредником и взять на себя организацию встречи между двумя главами церквей.

Конечно, такие великодушные и покаянные инициативы, в том числе предыдущего папы, не могли не отозваться некоторым потеплением в отношениях католического и православного миров. Однако не все так уж и благолепно, как кажется. Например, патриарх Алексий II не выражал особого желания встречаться с римским папой, несмотря на старания Хризостома, в то время как Иоанн Павел побывал и на Украине, и в Греции, и в Грузии. Проблема, как представляется, кроется не только и не столько в доброй воле и инициативе, хотя, конечно, многим православным польстило, что католики первыми выступили с подобными заявлениями.
Русские ведь очень отходчивы, и поэтому неизбежность компромиссов мало кого испугала. Среди православной паствы масса малообразованных людей, не только в общем смысле, но и особенно в догматике. Если побродить по Интернет-форумам и блогам, где поднимаются подобные темы, можно убедиться, что многие считают объединение православной и католической Церквей делом чуть ли не ближайшего будущего, так как для этого события требуется только созвать собор и на нем все «порешить».

Однако не все так просто. Во-первых, не стоит забывать о влиянии политики на отношения между церквями и о влиянии церквей на политику. Взять хотя бы новое и активное разрабатываемое направление в дипломатической активности России — Латинскую Америку. В рамках этого проекта за океан были «десантированы» православные иерархи и во главе с активным и энергичным председателем Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата митрополитом Смоленским и Калининградским Кириллом, ныне, как известно, нареченным Патриархом Московским и Всея Руси. Бросается в глаза «параллельность», с которой совершился визит Дмитрия Медведева в ту же Латинскую Америку, после предварительной «обработки» латинской общественности православными «резидентами».

Стоит ли говорить, что никто в России не ставил под сомнение наличие связей между деятельностью Римской Католической Церкви и политикой некоторых европейских государств. Можно вспомнить все тех же шведов, тевтонцев и поляков. Конечно, ХХ век все перевернул. Особенно смешно, на первый вгляд, говорить о какой-то координации деятельности между церковью и реальной политикой, например, Франции или Италии после 1968 года. Однако разве миллиард верующих по всему миру не имеет никакого значения?

Во-вторых, все-таки стоит помнить, что догматика остается догматикой и преодолеть раскол лишь политическими мерами и с помощью одной лишь доброй воли и с той и с другой стороны невозможно. И, несмотря на деятельность Международной смешанной православно-католической богословской комиссии, света в конце туннеля по-прежнему не видно. Резонен вопрос: а вообще он когда-нибудь появится, этот свет? Или в конце туннеля тупик?

Многие не понимают реальной глубины разлома между восточным и западным христианством. Не зря появляются гневные статьи, по которым видно, что некоторые священники, недовольные самим дискурсом экуменизма и подозревающие католическую церковь в лицемерии, взялись «наращивать пропагандистские мускулы».
Примером может служить статья архимандрита Лазаря (Абашидзе) «Пасха без Христа или еще раз об экуменизме» (lib.eparhia-saratov.ru/books/lazar/ecumenism/1.html). Как он пишет, «... сегодня слова „догмат“, „догматическое богословие“ для некоторых стали чуть ли не ругательными, как будто догмат — враг жизни. Но отсутствие догмата — открытая всем заблуждениям дверь». Эта позиция свойственна многим православным священникам и образованным прихожанам. Именно вопрос догматов, а не какие-то внешние отличия, на которые прежде всего обычно обращают внимание обыватели, определяет возможность диалога и, соответственно, возможность воссоединения.

Однако об этом — ниже.

Действительно, говорить о каком бы то ни было сотрудничестве и союзничестве православной и католической церквей пока не приходится. Все ограничивается инициативами и заявлениями. В лучшем случае, можно отметить какие-то точки соприкосновения, вроде осуждения однополых браков, противозачаточных средств и абортов. Ну что ж, и это немало. Ведь не так давно РПЦ разорвала отношения со шведскими лютеранами из-за их излишней «прогрессивности» как раз в области однополых браков. Сейчас все больше и больше «вольностей» позволяют протестанские общины. Так, совсем недавно главой Епископальной (англиканской) Церкви США стала женщина — 52-летняя Кэтрин Джеффертс Шори, епископ из Невады.

Проблема, однако, остается. Актуально ли сейчас, в разгар глобальной финансовой бури, говорить о религии? Я думаю, вполне. Проблема религии отличается как раз своей вечной актуальностью. Пока живет человечество, оно будет задумываться о боге, неважно в какой форме. Что такое католическая или православная церковь? Это традиционные, консервативные организации. Это уходящие вглубь веков мосты, связывающие современность с прошлым и уходящие в будущее. Это структурные компоненты европейской ментальности.

С развалом СССР развалилась и вся идеология, а с ней и идентификационная модель «пролетарий — буржуй». Насколько она была справедливой — разговор особый, но то, что образовалось пустое место в сознании множества людей — факт. И, как говорится, свято место пусто не бывает. Православие стало возвращаться в свою исконную геополитическую и нравственно-духовную сферу обитания. Оно во многом стало определять индекс самоидентификации, стало почти единственным выразителем национально-культурной самобытности.

То же и с католичеством. Европа, все больше попадая под влияние США, пытается опереться на религиозные ценности в борьбе с глобализмом и дестабилизирующими традиционную культуру факторами: наркоманией, проституцией, транссексексуальностью и однополыми браками. Проблема Европы в том, что католичеству приходится уживаться там с протестантизмом. Сейчас протестанты — самые прогрессивные (во всех смыслах) христиане. Но это и разрушает христианство изнутри — религия должна быть стабильной и консервативной, чтобы сберечь свои традиции, ведь на половину религия состоит из ритуала. На ритуале во многом держится религия, ведь для знания тонкостей догматики необходимо специальное и глубокое гуманитарное образование, а ритуал доступен и не особо образованным людям. Ритуал объединяет людей, чего не скажешь о догматике. Протестантизм чрезвычайно упростил ритуал, а в области догматики вернулся к истокам — к Библии. Как сказал бы К. Леонтьев, протестантизм — период вторичного упрощения, деградация, своего рода истончение цветущей сложности православия и католичества.

Ведь что такое те же самые однополые браки? Не хотелось бы заниматься морализаторством, но это есть не что иное как размывание базовых, культурных ценностей самого Запада. Нарастающая глобализационная тенденция перемалывает и эти ценности в однообразную суррогатную кашу, которой вынуждены питаться и европеец, и русский, и китаец. Потеря национальной идентификации, выхолащивание основных черт европейской культуры — проблема довольно острая.
И здесь вопрос национальной идентификации стыкуется с проблемой общечеловеческих ценностей. Дело в том, что и в самой Европе нет ясного понимания, что такое общечеловеческие ценности. Права и свободы, закрепленные во всевозможных декларациях и институтах, не всегда соотносятся с традиционными и религиозными. Это не значит, что права и свободы должны иметь иммунитет к тем требованиям, которые выдвигает традиционная культура в лице религии (опять же подчеркну, что речь не идет о воцерковленности, поскольку многие нормы и ценности повседневной жизни возникли под влиянием христианской культуры). Тут должна иметь место координация. Права и свободы человека и гражданина не должны интерпретироваться как призыв к вседозволенности. Здесь церковь может сказать свое слово. И понимание этого могло бы содействовать установлению продуктивного диалога между православием и католичеством.

Итак, каковы главные векторы и перспективы взаимодействия православной и католической церквей? Противодействие экстремизму. Осуждение и борьба с нацизмом и расизмом. Вопрос взаимоотношения полов, что выглядит очень актуально с учетом пугающей статистики заболеваемости СПИДом. По этой же причине — проповедь здорового образа жизни и противодействие наркомании и проституции. Также православные и католические организации могли бы скоординировать свои усилия и средства для создания специальных фондов для поддержки сирот, безработных, неимущих. Эти фонды наверняка могли бы приобрести поддержку общества и государства.

Вообще, на мой взгляд, вполне уместно было бы созвать православно-католический собор для обсуждения подобных вопросов. Дело в том, что только через подобные соборы можно пытаться достичь если не воссоединения, то хотя бы относительного взаимопонимания и сотрудничества церквей, сближения их взглядов на мировую политику и т.п. Как минимум, это был бы неплохой шанс узнать друг друга для России и Европы, снять напряженности, вызванные зачастую непониманием и нежеланием понять интересы и цели противоположной стороны. Это был бы великий цивилизационный мост между Россией и Европой, Востоком и Западом.

*********************

Безусловно, экуменический проект — один из самых грандиозных и амбициозных за всю историю. По масштабности цели и сложности задачи он чем-то напоминает проекты одного из основоположников русского космизма Николая Федорова. Совершенно ясно, что это утопия, но русская мысль всегда была утопична. Вообще утопию в философско-общественном смысле нельзя понимать исключительно негативно, как нечто недостижимое, за что и браться не стоит. Ведь, строго говоря, и либеральный проект, и идея свободного рынка, и социализм, и христианский мегапроект — утопии. Однако из этого вовсе не следует, что надо отказаться от демократических ценностей, от прав человека и гражданина, от идеи социальной справедливости, от идеи свободного рынка.

Утопия является базовым элементом любой идеологии, а идеология сейчас — важнейший пункт формирования национально-государственного сознания любого народа. Даже когда говорят, что идеологии и не должно быть во имя плюрализма — это тоже своеобразная идеология, правда идеология нигилистическая и релятивная.
Итак, христианство — один из самых древних и мощных утопических проектов человечества. Множество веков основой государственной и общественной идеологии в Европе и России был именно христианский утопический проект.

Экуменизм, правда, нельзя назвать необходимым элементом христианской идеи, хотя мнения на этот счет есть разные. Экуменический проект скорее можно охарактеризовать как особый концепт, который является одним из ответвлений христианской идеи.

Одним из тех, кто первым в России поднял вопрос об экуменизме на философском уровне, был русский мыслитель Владимир Соловьев. В своей работе «Три разговора», точнее в приложении к ней — «Краткой повести об антихристе» Соловьев, в лучших традициях русских утопистов, предлагает своеобразную историческую модель. Эта модель отчасти является предком долгосрочных политических прогнозов, которые вошли недавно в моду. Однако она не имеет ничего общего с серьезными наукообразными экономическими или политическими расчетами, так как Соловьев использует предельно свободную форму изложения, близкую к жанру памфлета. Это дает возможность пользоваться гротеском как увеличительным стеклом, чтобы рассмотреть поближе интересующие мыслителя явления и в какой-то степени экстраполировать их на будущее.

Как же видится Соловьеву воплощение экуменического проекта? Философ начинает издалека. Сначала он рисует всеобщую катастрофу, гибель старого мира. В конце XIX века такой катастрофой Соловьеву представлялось объединение всей Азии японцами под флагом панмонголизма и завоевание ими Европы. Однако панмонголизм (и Соловьев сам это признает) выступает лишь в качестве некоего символа всеобщей катастрофы по масштабам сравнимой только с ядерным апокалипсисом.

«Важно для меня было реальнее определить предстоящее страшное столкновение двух миров — и тем самым наглядно пояснить настоятельную необходимость мира и искренней дружбы между европейскими нациями, — пишет Соловьев в предисловии к „Трем разговорам“. — Если прекращение войны вообще я считаю невозможным раньше окончательной катастрофы, то в теснейшем сближении и мирном сотрудничестве всех христианских народов и государств я вижу не только возможный, но необходимый и нравственно обязательный путь спасения для христианского мира от поглощения его низшими стихиями». Таким образом, на фоне тех катаклизмов, которые предрекал человечеству в XX веке Соловьев, православие, католичество и протестантизм должны объединиться перед лицом общего антихриста.
Однако то объединение, под которым Соловьев, вероятно, понимал реализацию экуменического проекта, на самом деле — лишь союз поневоле. Вообще сама «Повесть» носит фантастический характер, поскольку убитые антихристом старец Иоанн и папа Петр II воскресают и возглавляют воинство христово. Поэтому и фантастический союз православия, протестантизма и католичества оказывается там возможным. Конечно, этот союз можно считать подготовленным всеми перипетиями мировой катастрофы, в результате которой и воцарился антихрист. Однако реальное объединение, реальный союз трех ветвей христианства без компромисса между ними невозможен.

Как считает специалист по теории диалога Г. Д. Левин, в теоретическом диалоге не может быть компромисса. Он возможен только в диалоге, касающемся практики. К экуменическому вопросу этот тезис подходит как нельзя кстати. Если на практике, то есть в том, что касается вещей как-то связанных с бытом церкви, еще можно надеяться на какой-то компромисс, то в диалоге теоретическом компромисса быть не может. Догматика, по сути, не есть область диалога, это чистый монолог.

Для протестантизма вопрос догматики гораздо сложнее. С одной стороны, он, по большей части, отвергает все, что было написано и утверждено после Евангелия. С другой стороны, протестантским богословам пришлось выстраивать собственную догматику, в корне отличную от католической и православной. Если говорить о степени реальности экуменического проекта, то эта степень существенно возрастет, если ограничиться только православием и католичеством, которые все-таки находятся в одной системе понятий, и потому возможность согласования, хотя она и мизерна, но существует. Вопрос о догматике и о том, насколько все-таки мизерна эта возможность, — предмет следующей заметки.

Анонсы